|
30 августа в Москве вспоминали Анну Политковскую. В день ее рождения. Теперь организаторов акции памяти будут судить из-за превышения лимита на число участников, а генпрокурор Юрий Чайка обещает в кратчайшие сроки предъявить миру исполнителей преступления и назвать самого главного заказчика. Вернее, исполнителей только обещает, а на заказчика уже указует самым прозрачным образом.
 И как-то тягостно на душе. Тягостно не просто оттого, что практически за год не раскрыто убийство (чудовищное, безумное, страшное), но и не определен, не осмыслен в обществе статус этого события.
Был человек: работал, чувствовал, дышал, жил. Был с кем-то рядом, а для кого-то маячил вдалеке. Был кому-то другом, а кому-то виделся врагом. И вот его не стало. По злобному плану? По чьей-то прихоти? По разнарядке? В рамках куртуазных политических игр? Мы не знаем. И, кажется, даже не осознаем пока, чего и кого мы лишились в этой смерти.
Те, кто волею судеб обречен на скорбь, вспоминают Анечку, коллегу, человека с гражданской волей... На прилавках магазинов лежит громадный том с ЕЕ фотографией и подписью «ЗА ЧТО». Но все эти слова, эти килограммы бумаги ничего не проясняют по существу.
Да, Политковская занималась темой Чечни. Да, она подвергалась преследованиям. Да, в ее материалах периодически озвучивалась шокирующая и компрометирующая многих информация. Да, она была эмоциональной. Да, у нее был неровный, периодически нервный стиль. Да, да, да... Но она была НАШЕЙ Политковской. Тем, кто был на своем месте. И делал на нем все что мог и считал необходимым.
Вскоре после трагедии я спросил в сообществе студентов журфака МГУ, как те отнесутся к инициативе назвать их или какой-либо другой журналистский факультет именем Политковской или хотя бы установить на нем мемориальную доску. Отроки ответили отказом. Более того, некая первокурсная зелень, которой в жизни не светит работать нигде приличнее корпоративной или кремлевской газеты, стала рассказывать, в чем, на ее, сопливой зелени, взгляд, Политковская оступалась и ошибалась в профессиональном плане.
Ладно если бы вместо памятника за фронт работы Анны Степановны дрался между собой отряд голодных, амбициозных журналюг, готовых показать класс и перевернуть все ради фактов. Ан нет. Свято место опустело.
И вот уже на днях при случайной встрече девушка, проработавшая три года в Минэкономразвития, делает круглые глаза и рассказывает мне, что на международной стажировке ребята из чеченской группы ночью после отбоя полушепотом признались, что творили с их родными и близкими российские военные. Как мужчин и молодых парней среди ночи загоняли в машины и увозили в часть, где раскладывали на земле штабелями лицом вниз и начинали бегать по спинам. Она даже запомнила название российского города, в котором после таких пробежек за свой счет лечит поврежденный позвоночник младший брат одного из собеседников.
«Разве для тебя это новость?» – спросил я ее. «Но МЫ же об этом ничего не знаем!» – последовал ответ. Нет, уважаемые, это ВЫ не знаете, потому что не хотели и не хотите знать. ВЫ морщились от имени Политковской, когда она была жива, и вздрагиваете теперь, когда она замолчала. ВЫ меньше года назад притворно удивлялись и спрашивали, откуда столько чести одной журналистке, когда в стране гибнут сотни и сотни людей. И отказывались признать, что самопожертвование важнее обычной смерти.
Да, такие люди, как Политковская, жертвуют своими жизнями во имя того, чтобы остановить поток несправедливых смертей и унижений. Их смерть фокусирует в себе смерти многих пострадавших. Особенно когда это гибель насильственная, связанная с основной деятельностью жертв. Теперь мы знаем: не будет таких, как Политковская, не будет сведений об убитых детях, замученных солдатах, зарезанных гастарбайтерах.
Все это вещи достаточно очевидные. Лесник обходит лес – он может быть груб, может быть нелюдим, но он обходит наш лес и растит его. Политковская писала о стране. Это была наша страна, и это была наша Политковская. Теперь в ее смерти, в том, как имя ее пытаются предать забвению, в том, как о ней отозвались официальные власти (почему бы просто не решить, что она утонула?!), страна явила многим свою мачехину сущность.
В православии бытует традиция праздновать не день рождения святого, а день его кончины – как день победы над смертью. Но несколько сотен людей, собравшихся 30-го в Новопушкинском сквере, вряд ли могли гордо сказать «никто не забыт, ничто не забыто» или хотя бы «прах Политковской взывает о мщении!» Подобное преждевременное стояние – всего лишь попытка напомнить о НЕЙ, о себе в том вакууме, который генерируется вокруг нас сегодня. Ведь в вакууме, как известно, звук не распространяется.
Прах Политковской частью оказался съеден равнодушием, которое осмелилось не заметить ее смерти, осмелилось согласиться с ложью, что она была «не из нашей стаи», «с кем путалась – те и порвали». Частью же пошел на удобрение «Новой России», в которой принято считать, что то, о чем она писала, – это вчерашний день. В глазах этой России те, кто не может забыть Анну Степановну-Аню-Анечку, – люди прошлого, призраки, питающиеся страхами. И в новых декорациях, стоящих на руинах, старые герои, омывшись кровью соотечественников и кровью Политковской в том числе, рассчитывают сыграть новые роли, потчуя нас по ходу мифами о современном Эммануэле Голдстейне.
Илья ПЕРЕСЕДОВ, опубликовано на «Грани.ру».
|
|
У вас есть возможность направить в редакцию отзыв на этот материал
направить отзыв |
 |
Всего прочитало: | |
1031 |
Всего оценило: |
3 |
Средний балл: |
7.00 |
|
|
