|
25 июня — 100 лет со дня рождения Арсения Тарковского
Его, девятнадцатилетнего, Федор Сологуб благословил так: «У вас плохие стихи, молодой человек, но не теряйте надежды, пишите, возможно, у вас что–нибудь и получится». Позднее Мандельштам, послушав его, сказал, что один Мандельштам уже есть – второго не надо.
Оба ошиблись: и получилось, и не второй Мандельштам пришел в нашу культуру, а первый Тарковский (вот второй Тарковский появился – его сын Андрей).
И именно Арсений Тарковский написал лучший стихотворный портрет Мандельштама:
…Говорили, что в обличье
У поэта нечто птичье
И египетское есть;
Было нищее величье
И задерганная честь.
Как боялся он пространства
Коридоров! Постоянства
Кредиторов! Он, как дар,
В диком приступе жеманства
Принимал свой гонорар.
Так елозит по экрану
С реверансами, как спьяну,
Старый клоун в котелке
И, как трезвый, прячет рану
Под жилеткой из пике.
. . . . . . . . . . . .
Гнутым словом забавлялся,
Птичьим клювом улыбался,
Встречных с лету брал в зажим,
Одиночества боялся
И стихи читал чужим.
Если бы Россия не была столь богата талантами и по–купечески, то есть по–хамски, расточительна, стихи Арсения Тарковского учили бы в школе, с их помощью прививали чувство языка и развивали вкус. Но…
А если уж говорить об уроке подрастающему поколению, да и всем переросшим тоже, то он явлен в самой жизни Арсения Александровича Тарковского.
Родившийся в Елисаветграде Херсонской губернии 25 июня (нового стиля) 1907 года мальчик уже в шесть лет вместе с отцом, служащим банка, посещал поэтические вечера Ф. Сологуба, Северянина, Бальмонта. Возможно, это и определило его судьбу. Во всяком случае, хотя у Тарковского были золотые руки, своим главным делом в жизни он всегда считал Слово. В 1925 году поступил в Москве на первый курс Высших Литературных Государственных курсов при Союзе поэтов, в конце двадцатых начал работать в знаменитой тогда газете «Гудок» (между прочим, некоторое время она располагалась в том самом здании, где сейчас находится редакция «Новой»). А в тридцатые, познакомившись с Георгием Шенгели, тогда сотрудником отдела литературы народов СССР, стал заниматься переводами и как переводчик был принят в Союз писателей.
Началась война. Комиссия признает Тарковского негодным к военной службе. Но он просится в действующую армию и в декабре 1941–го получает разрешение.
В 1943–м гвардии капитана Тарковского награждают орденом Красной Звезды. В декабре этого же года после тяжелого ранения ему ампутируют правую ногу.
Удивительно, что никаких преференций как участник и инвалид войны Тарковский не получил. Он даже не попал в обойму поэтов–фронтовиков, которых после войны стали издавать и поминать в печати как «активно работающих в литературе». Тарковский проходил по ведомству переводчиков, был одним из «квадриги» (определение Липкина) вместе с самим Семеном Израилевичем, Аркадием Штейнбергом и Марией Петровых. Поэтическими переводами тогда можно было жить, но…
…Для чего я лучшие годы
Продал за чужие слова?
Ах, восточные переводы,
Как болит от вас голова.
Другой возможности существования в литературе, кроме переводов, Тарковскому не оставили. В 1946 году после постановления ЦК ВКП(б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград»» (а Тарковский уже был знаком с Ахматовой) матрицы его первой «своей» книги «Стихотворения разных лет», набранной в «Советском писателе», уничтожили.
От восточных переводов было никуда не деться. И Тарковский блестяще перевел классика туркменской литературы Махтумкули.
Первая книга собственных стихов Тарковского «Перед снегом» вышла только в 1962 году, когда автору сравнялось 55 лет. Ничего себе поэтический дебют!
Но это вообще был счастливый год для Арсения Александровича – в том же году его сын Андрей получил Гран–при Венецианского фестиваля за фильм «Иваново детство».
Сам Арсений Александрович при жизни никаких премий не получал – только посмертно в ноябре 1989 года (скончался он 27 мая) ему дали Государственную премию.
А еще за пять лет до этого, в 1984 черненковском году, в «Комсомольской правде» гордились, что, несмотря на цензурные сокращения, удалось напечатать интервью с Тарковским…
Так в чем же урок этой судьбы – привычно тяжелой, как судьбы большинства русских поэтов?
А урок как раз в умении быть счастливым и даже беспечным, несмотря на внешние обстоятельства! Тарковский был счастлив со своей последней женой Татьяной Алексеевной Озерской, переводчицей доброй половины западной приключенческой классики. Он был счастлив, мастеря мебель, слушая птиц и играя в шахматы в Переделкине. Весело плавал в переделкинском пруду, проворно отстегивая протез и допрыгивая до воды на одной ноге. Гордился успехами Андрея. Радовался общению с друзьями и молодыми поэтами. «Счастье на простых путях», — писал Пушкин.
Но более всего счастлив Тарковский был в творчестве. Ему писалось и в поздние годы, да как! Какое значение по сравнению с этим имеют издания, признание, почести, даже слава?! Вот стихотворение семидесятилетнего Тарковского:
В магазине меня обсчитали:
Мой целковый кассирше нужней.
Но каких несравнимых печалей
Ни дарили мне в жизни моей:
В снежном, полном веселости мире,
Где алмазная светится высь,
Прямо в грудь мне стреляли, как в тире,
За душой, как за призом, гнались;
Хорошо мне изранили тело
И не взяли за то ни копья,
Безвозмездно мне сердце изъела
Драгоценная ревность моя;
(каков эпитет, а? – О. Х.)
Клевета расстилала мне сети,
Голубевшие, как бирюза,
Наилучшие люди на свете
С царской щедростью лгали в глаза.
Был бы хлеб.
Ни богатства, ни славы
Мне в моих сундуках не беречь.
Не гадал мой даритель лукавый,
Что вручил мне с подарками право
На прямую свободную речь.
Да, он был свободен и в речи, и в жизни, и равен со всеми живущими, в этом сказывался его аристократизм. И «равенство» Тарковского я почувствовал на себе.
Впервые обнаружив его книжку «Зимний день» (1980–й) на полке книжного магазина, открыв ее и не в силах оторваться, а потом купив все имевшиеся экземпляры дарить друзьям, я возмечтал познакомиться с автором. Добрейший человек и замечательный писатель Александр Михайлович Борщаговский взялся передать мой первый сборник Тарковскому. И я получил от него письмо.
Нет, он меня не хвалил – приободрял, призывал идти вглубь и душой и разумом, сетовал на некоторые неточные рифмы. «Неточная рифма безнравственна», — писал он. «Сделайте усилие творческой воли своим постоянным свойством», — призывал он меня.
Но как же я был счастлив, прочитав это письмо! Как будто я получил долгожданную весточку из любимого Серебряного века, как будто с горы Парнас окликнули и меня: приходи, парень, только рифмуй поточней…
А потом я шел знакомиться с Арсением Александровичем. Он жил тогда вместе с Татьяной Алексеевной в старом корпусе Дома творчества в Переделкине (это – прямоугольная, «раскольниковская» комнатка с умывальником, шкафом, двумя кроватями и письменным столом). Был май, и все цвело. Я шел мимо храма Преображения Господня, и среди цветущих яблонь близ церкви ходили коровы и даже какие–то агнцы. Рай! Господи, как радость и волнение, сливаясь, похожи на счастье! По дороге – всего–то пятнадцать минут – я написал стишок. А придя, тут же нахально прочитал его Арсению Александровичу, который в убогой комнатенке Дома творчества принимал меня, как граф – в тройке и с коньяком. Стишок был принят. А я понял, что получил от жизни щедрый подарок.
Этот подарок я не засунул в шкаф – часто приезжал к Арсению Александровичу, кого–то знакомил с ним. Говорили мы о многом – здесь не пересказать, и даже спорили – например, о Маяковском, которого он терпеть не мог, а я отстаивал «Облако в штанах» и ранние стихи.
А однажды, спустя долгий перерыв в общении, вызванный моими разъездами, я решился познакомить с Тарковским жену, начинающую поэтессу.
Он принял нас радостно и так же в тройке, хотя и снова в тесной комнатке Дома творчества. Поцеловал руку моей жены. Татьяна Алексеевна предложила чай. Мы чинно и пусто разговаривали. Наконец, спустя минут сорок он воскликнул: «Так вы Олег Хлебников!».
Я был потрясен – только позднее узнал о неизлечимой болезни Тарковского с легкомысленным названием рассеянный склероз. Началась она после смерти Андрея Арсеньевича, великого кинорежиссера и сына, обделенного внешними проявлениями внимания отца…
Это была моя последняя встреча с Тарковским. Потом Татьяна Алексеевна звонила мне и просила написать мемуары для книги. При ее жизни я не успел…
Чему я научился у Арсения Александровича, кроме точной рифмовки? Да, наверно, главному – тому, что сказано в этих его стихах:
Предчувствиям не верю, и примет
Я не боюсь. Ни клеветы, ни яда
Я не бегу. На свете смерти нет.
Бессмертны все. Бессмертно всё.
Не надо
Бояться смерти ни в семнадцать лет,
Ни в семьдесят.
Есть только явь и свет,
Ни тьмы, ни смерти нет на этом свете.
Мы все уже на берегу морском,
И я из тех, кто выбирает сети,
Когда идет бессмертье косяком.
Ну вот, а сегодня Тарковскому – сто лет. Всего–то (!) по сравнению с бессмертием.
Олег Хлебников,
«Новая газета», № 46, 25.06.2007 г.
|
|
У вас есть возможность написать отзыв на этот материал
оставить отзыв |
 |
Всего прочитало: | |
541 |
Всего оценило: |
0 |
Средний балл: |
0.00 |
|
| 
